Своя история


В этом году журнал «Культура Алтайского края» запустил проект «Алтайская деревня в рассказах ее жителей».

В чем замысел? Мы (мы — это все желающие принять участие в проекте) собираем материалы, составленные на основе устных рассказов старожилов сельской местности Алтайского края. Наша цель — зафиксировать и сохранить народную — без официальной выправки — историю страны и края. Каждый деревенский автор рассказывает свою историю, человеческую, семейную, и вместе с тем включенную в глобальные историко-политические вехи: переселение предков по Столыпинской реформе, советская власть, коллективизация, Великая Отечественная война, целина, перестройка…

Проект развивается в двух направлениях — конкурсном и издательском. Их результаты станут ясны в ноябре этого года: на основе собранных рассказов будет издана книга, а лучшие собиратели устных историй награждены.

Подробнее о конкурсе можно узнать на сайте управления Алтайского края по культуре и архивному делу - www.culture22.ru.



Пругов Дмитрий Иванович

Родился в 1894 году в селе Кучук Павловского района. Его рассказы были записаны в 1983 году студентами филологического факультета ЛГУ.

Колчак пришел, а только и сказок, что Ленин придет

Как партизанил я, была наша жизнь незавидная. Пришёл со службы благополучно. ЗачалАсь1 война, Колчак пришёл, а только и сказок, что Ленин придёт. Я-то его ждал. Вот оне и выдали меня, что Ленина жду. В Шелаболихе у меня-от три брата жили, ну и решили: давайте-ка, собирайтесь партизанить. Завтре поехали. ПоскОтина была снЯта, и белы едут, а мы им наперерез из Шелаболихи, да и не знам, что и говорить, что за партизаны. Мы говорим, что мы християне. А поскОтина — палка в загоне для лошадей, её снимешь, и лошадь выводят. А тада ишо волость была, ну, офицер нас и повёл туда, да допрашивал, а я ему и сказал, что лошадей ишшем, у нас, мол, лошади убёгли. А староста в волости, он знал нас, ну и сказал, что лошади-то ушли наши. Тут стали нас отдирАть и провОдить. Пришли шесть человек, меня давай пластовать, а я-то за старшего был у нас. А кровища везде, кое-как на брюхо лёг и лежу. Привезли меня домой в Сибирку, положили, а я и умирать собрался уже, мать плачет. Тут старик один пришёл, мочку с собой принёс, и спасибо ей, мОчечке, стал он мочить меня. Сначала коросты сделались, а потом совсем зажила. Мочку делали из трав разных, настОют их в самогонке, а потом смОчут. А их из травы делали и из почек берёзовых. Приезжат отряд партизан, собрЯли нас всех и говорят: поехали, надо было пароход на Оби взорвать. Зарядили лагутОк деревянный, чугУнок наломали. Пароходы в пятнадцати метров от берега ходили. А меня старшим нарядили, поехали наши отряды на вершинах, ну, верхом на лошади. А нам навстречу баба с парнишОнкой идёт: да, говорит, солдЯты к ним в деревню зашли, вот они и пошли к нам в село. А парнишОнка догадался, что мы и есть партизаны. А тада посылаю двух хлопцев в разведку. Белые все ушли по домам, ружья в кОзлах2 поставили, а у них и пулемёт был тожа. Сперва соймАли часового, выстрел дали они, ну а мы уж тут как тут. Белыми-то чехи были, а с ними-то подполковник был, ну он-то в гОлбец3 залез. Ну а нам-то как быть. Дверь отвОришь — и пуля в лоб. Мы зашли в гОрницу — это комната в доме, не кухня, а другая, ну а потом он и сдался. Мы-то не шибко грамотны были, повезли его в Шелаболиху. А там уже тоже поднятие партизан было. Все партизаны туда съехались. Вышли мы за бор, окопы стали рыть. Смотрим, едут коло двухсот человек, борзо едут так. Офицер впереди остальных. Ну а нас-то целая тыща уже набралась, тут мы их и покосили всех, и в плен взяли. Там в степи был Фёдор КолЯда4, там он партизанил. Ну, нас и к нему посылают, дошли мы до Барнаулу, встУпили в яво. В ту пору там площадь была-то ух какая, вот мы на её прямо и вышли. А там полк расейский стоял, нас с нимЯ в марте и забрали. А тут уж мы не воевали. А полк наш шёл в Алтайские горы, за Бийск. Мы шли пешком по ночам, по семьдесят вёрст за ночь. Дошли до Телецкого озера, стали тут, зачАло темняться. Вдруг приказ: легчи5 в цепь — казаки ихные едут. Тут и бой нАчался. Побили мы их тут сильно, уже было это перед светом. Они в дом матёрый забились, ну мы их и выбили из него.

1 Прописная буква в середине слова означает ударение;
2 КОзлы — подставка для пилки дров в виде бруса на четырёх ножках, сбитых крест-накрест;
3 ГОлбец — подполье, подвал в крестьянской избе;
4 Колядо Федор Ефи
мович (1898 - 1919) — активный участник партизанского движения на Алтае. Командовал полком «Красных орлов» в армии Мамонтова;
5 Легчи —
лечь.



Кивоенко Николай Иванович

Кивоенко Николай Петрович

Фото А.Волобуева

Родился в 1937 году в Брянской области, Клинцовский район. С 1954 года на Алтае. В настоящее время живет в селе Топчиха Топчихинского района. Имеет трудовые награды и ордена.

«Как хошь понимай это дело»

Кончил семь классов, поступил в техникум торгово-кооперативный, окончил один курс, ну и из-за материальных трудностей пришлось оставить его. Как-то выживать надо было, посоветовали идти на курсы механизаторов. За полгода курсы окончил, первый год отработал я, пятьдесят третий. А в пятьдесят четвертом выборы были, послевоенная эта суматоха шла, был секретарем комитета комсомола неосвобожденным. Когда на февральско-мартовском пленуме ЦК решили осваивать земли, там, наверное, установка была райкомовская для МТС6. Директор райкома приглашает, говорит: «Так, секретарь, как хошь понимай это дело, приказ или беседа, предложение». Ну а наше поколение было не то что сейчас. Девятнадцатый год мне шел. Сказали надо, значит надо. Через три дня путевку выписали.

Первые годы в Парфеново

Сюда прибыли в Барнаул ночью, пригласили нас на стадион «локомотив», ну а там весь этот эшелон народу высадили. Пришли покупатели, кто куда. Поездом до Топчихи, а там уже трактором гусеничным. Это было начало марта. Деревня, Парфеново, деревня как деревня.

Немного убогая конечно. Был колхоз в Парфеново, то ли имени Сталина, то ли «Путь Сталина». Потом в пятьдесят седьмом году реорганизация. Когда приехали, в кассе колхоза рубля даже не было. Первый год мы отработали, и вышло постановление вести расчет с колхозниками не трудоднями, а деньгами. Заработок я уже свой и не помню. Потом уже пошло повеселее. Наша бригада была целинная, мы работали в колхозе «Заветы Ильича», это он Алейского района теперь стал, переименовали. Территории поделили по-другому. Работал весь сезон, и уборку, да нет, к концу уборки уже, затишье какое-то было погодное, и я пошел в МТС получить зарплату. Это где-то километров двадцать восемь, пешком тогда же.

Приклинился

С «Заветов Ильича» меня перевели в «Красный май», это было опытное хозяйство семеноводческое, туда нужны были механизаторы, в Парфеновском районе. «Красный май» — это теперешная Комариха, она так и осталась. Ну и там я остался. Работал год. Никто вроде не обижал, но все равно я там был один, пришлый. Буран такой, на тракторе ехать, кто поедет? А пускай вон пришлый. Потом с Валентиной познакомились, поженились, тогда уже как-то я приклинился, вроде постоянным стал. Так и остался. Механизатором проработал, кончил техникум рубцовский заочно. Поставили механиком отделения. Там проработал года три, точно не помню. Управляющим стал. Эта должность, знаете как, есть выражение три в одном, а я работал четыре в одном. Тогда же экономия была и на зарплате, и на всем. Надо же было как-то выживать, а объемы-то росли. Семьдесят второй год был удачный, наше отделение заняло первое место по всем показателям: по уборке, по заготовке зимних кормов, все-все показатели, что были.

Сто пять детей — это же боевая тревога

Потом приезжает ко мне главный инженер МТС, говорит, есть предложение, забрать тебя на работу в топчихинское МТС. Я говорю: «Это вопрос жареный: во-первых, у меня четверо ребятишек, надо их учить, нужна квартира, жене работа. А должность меня не волнует, я не боюсь любой должности». Они говорят: «Все будет сделано». На этом, наверное, и сыграли, что ребятишки. А мы тогда из Комарихи в Парфеново возили на транспорте, зимой на тракторных санях, сто пять человек, ни автобусов, ничего не было. И вот каждое воскресенье, как боевая тревога, это же сто пять детей, их же надо привезти. Дети жили в интернате, только на выходные мы возили их.

6 МТС — машинно-тракторная станция.



Воробьев Александр Васильевич

Родился в Кировской области в 1931 году. На Алтай приехал по комсомольской путевке в 1955 году. Живет в Топчихе. Имеет трудовые награды и ордена.

Я сам приехал на целину.

На ремонт загнали трактора7. Мне дали узел, я все подготовил и заболел ангиной, чуть-чуть не ушел на тот свет. Меня жена увезла ночью в больницу. Пролежал около месяца. Прихожу на рабочее место, на моем месте уже есть. Я помощником бригадира работал в тракторном отряде. Тогда отряды были, сейчас — бригады. Уволили — пришлось сюда ехать. До шестьдесят третьего года я работал в Баевском районе. Засуха была в шестьдесят третьем году, наше отделение — четыре поселка — как с лица стерло. Перестало существовать.

Я сюда приехал [в Топчихинский район], в Парфенове жил до прошлого года. Работал трактористом, комбайнером, свекловодом.

Приехал, дали НАТик разобранный весь. НАТик — это трактор керосиновый. Я его собрал, обкатал, все сделал — только работай. У меня его забирают, дают ДТ-54, и тоже разобранный. Собрал. И я на нем до шестьдесят первого года работал. Я его ремонтировал в два года раз. Своими руками все сделаю, отрегулирую. Два года езжу — не заглядываю. И на мне все было: и топливо возил, в Кемерово — там пахал. В Кемерове и лес возил, камыш возил на строительство8. Пахал и зиму работал.

Ордена

Первый орден дали «Знак Почета». Это, кажется, в шестьдесят восьмом году было. Потом через два года дали. У меня выработка всегда большая была. Весной посеем, потом сенокос, потом, например, кукурузу убирам9, потом зерновые.

Мне запомнился семьдесят второй год. Я на ДТ-54 засеял тысячу сорок девять гектар за посевную. Потом в уборку скосил тысячу семьдесят пять гектар, и три с половиной тысячи намолотил зерна дома, и в «Коммунаре» еще тысячу намолотил. За это наградили орденом Трудового Красного Знамени.

Соревнования и учеба пахарей

В хозяйстве у нас каждый год проходили соревнования пахарЕй. Потом в район, в районе всегда получал первые места. Холодильник, радиоприемники, второе место занял.

Сначала нас возили на Украину. Самолетом летали с Барнаула свеклу сеять. А мы уже сеяли, наверное, года четыре сеял или пять. еще куда учиться? Повезли, а там так же сеют. Только там, конечно, отношение совсем не то, как здесь. Там и удобрения вносят, как следует, и все. А у нас не было такого. Потом в Москву, тоже учиться. Мы там, наверное, дней десять были, на ВДНХ учиться сеять тоже съездили.

Там тоже показывали электронные эти сеялки и культиваторы какие-то, которые тогда выпускались. А они выпускались только для показа.

Как правильно свеклу сеять

Нам не давали ходу, чтобы самостоятельно что-нибудь сделать. А был этот Ч. сам директором, до этого он был агрономом, главный агроном. Раньше сеяли, если это, по правде, сеяли они до нас ровно клубочков двадцать семь — тридцать два на погонный метр, чтобы часы там — награждали. Потом в край ездил. Потом было надежно. А мы не хотели. Упрямились: «Давайте будем сеять реже». А он [директор] уперся, не давал. А главным агрономом уже другой был, Ивакин. Вроде он согласился, но согласился не меньше двадцати. А мы отрегулировали сеялки на около одиннадцати так клубочков на погонный метр. У нас получился самый большой урожай, сразу.

Ведь женщины ходили полоть. Подряд вырубают, останется, два-три, может быть, на погонный метр вместе с травой, а остальные вырубят. А мы как посеяли, она смотрит: ага, сидит здесь. Тяпкой тяпнет, между них получается, они все остались. На второй год опять не дали нам это сделать. Ненадежно. Плохо. И так у нас опять урожайность снизилась. Ну, потом все равно не шибко мы поддавались, конечно. Я был упорным, меня не любили руководители.

Если бы нам дали волю, триста центнеров было бы каждый год, я уверен в этом.

7 Александр Васильевич рассказывает о событиях, происходивших на его родине, в Кировской области;
8 Из камыша строили дома;
9 Употреблена усеченная форма глагола
«убираем».


Погодина Графена Егоровна 

Погодина Графена Егоровна

Александр Воробьев и Графена Погодина.
Фото Александра Волобуева

Родилась в Ленинграде в 1936 году. В возрасте шести лет эвакуирована в Алтайский край. Живет в Топчихе.

Блокада

Жили мы в Ленинграде в пригороде, сейчас ломоносов называется. Жили как обычные люди. Жили, радовались. Восемь детишек было у мамы. И вот она нагрянула война. Никто не думал, не гадал. Ну, а тут голод когда начался, старшая сестра пошла за хлебом, карточки раньше давали, по карточкам. Ей карточки эти вытащили в начале месяца. Вот. А где еще возьмешь? Вот голод у нас начался, сразу вот четверо за месяц умерли. Мама пошла там в штаб, отец где работал: «Помогите, дети пухнут, есть нечего!» Ну и он говорит, че: «Не будете рот разевать». Вот и вся помощь. Один брат в седьмой класс отходил, свалился, умер. Одна девочка, наверное, во второй класс ходила, умерла. Ну, вот я шесть лет была, и моложе меня еще была девочка. И еще один маленький мальчик был. Ну вот. Эти две девочки умерли, а схоронить нельзя, бомбежка, выйти нельзя. Вынесли их там в кладовку куда-то, я не знаю, в сенки какие-то. Говорит, мыши пообъели все, пообгрызли. Отец потом повез на саночках, там где-то в траншее хоронили.

Вот я в девяносто втором году ездила там с похоронками, ну нашли там в этом архиве, что хоронили. Отдали мне это удостоверение блокадника.

Приехали на Алтай — и все боятся меня

Потом объявили, что эвакуация, эвакуировать будут, ну мама что — одно спасение с эвакуацией, что будет. Эвакуировали же только через ладогу, через ладожское озеро только переправа была, больше нигде, в окружении были. Ну, там сколько бомбили этих барж с эвакуированными, нам просто удалось — переплыли.

А потом привезли нас в Балагое. Балагое была узловая станция, и тоже там немец бомбил, там бомбил — вообще.

Ну вот, приехали на Алтай, приехали в Алейское, на станцию Алейск. Нас распределили по деревням. А возили зерно в ящиках туда на элеватор на быках. Вот нас в эти ящики посадили, привезли в поселок Раздольное. Ну, все зашли, у сестры живот, у брата — такие животы большие от воды. А я вообще не ходила, меня мама на плечах таскала. Все, как сейчас помню, в ящик заглядывают, и все боятся меня.

Потом семья одна нас приютила, а куда? Тоже у них стопочка одна была и самих четверо было, и нас четверо. Вот все жили. Тут стали маленько кормить нас: кто простоквашу даст, кто картошки даст. Сестра выучилась на тракториста, пошла работать, а брат пошел весовщиком на ток. На работу все идут, а я помираю, под столом сижу, боюсь, что будут бомбить.

В школу пошла, раньше с 9 лет ходили. Ну, семь классов только я закончила, потом пошла в ФЗО10  на мясокомбинат. Брат больше не захотел ехать. «Туда голодовать, — говорит, — не поеду больше на родину». Так и остались тут.

Вот я в девяносто втором году ездила туда на родину, документы когда хлопотала. Разыскала свой дом, где мы жили. У нас снаряд падал в стену, вот такая дыра там. Вот сейчас она просто замазана там, как память. Там детсадик сейчас.

Ворошилов Василий Федорович

Родился в 1936 году, живет в настоящее время в селе Ракиты Михайловского района.

Занимаюсь историей села

Историей начал заниматься с ранних лет. Мой отец жил летом в лесу, и я летом кончаю школу и туда. Жили на одной картошке, хлеба не было. Вечером отец разводил костер и начинал рассказывать истории. Отец прошел германскую войну. И мне всегда говорил, что нашелся бы такой человек, который записывал мои воспоминания, можно было бы книгу написать. После армии я стал по памяти писать воспоминания отца.

На пенсии решил увековечить память о хлеборобах, решил поставить памятник. На кладбище сделал железный памятник. Мной написано 500 тетрадей воспоминаний, жаль, что опубликовать нет денег, сколько обещали, все никак не получается, три книги по истории села написаны только вручную.

Война и жизнь

Жили мы на этом же самом месте. Стояла русская изба пять на пять. Отец с матерью и нас пятеро ребят и дедушка по маме, всего восемь человек. До войны брата забрали на финскую войну. Второго брата забрали в 1939 году. Третий брат погиб в 1943-м возле Белоруссии.

Мать была безграмотна, отец — три класса образования. Я был самым маленьким, залезал на лавку и спрашивал: «Мам, где война?» Она: «Где солнце садится, там и война».

Забрали всех на фронт, остались бабы да старики. На фермах держали по 85 коров. Работали пять доярок: надоят и на коромысле несут молоко. Идут и поют песни, заунывные. Или, когда доят, поют потихоньку, чтобы никто не слышал, это же наказывалось:

Среди Сибири тюрьма большая...

В сорок четвертом привозили кино. Проигрывали вручную. Первые фильмы: «Радуга партизан11», «Зоя Космодемьянская».

Котлетки в честь Ленина

В 1944 году наше сельское правительство решили отметить двадцатилетие со дня смерти Ленина: раздавали котлеты. Мы взяли по котлетке, целый час ели полкотлеты, запах до сих пор стоит в носу.

Помнится такой случай, когда после банкета офицеров мы ходили, доедали головы рыб. Так есть хотелось!

10  ФЗО - школы фабрично-заводского обучения;
11 Видимо, имеется в виду фильм «Радуга», выпущеный Киевской студией художественных фильмов в 1943 году.



Уразова Любовь Григорьевна (1941-2008)

Уразова Любовь ГригорьевнаРодилась в селе Паново Ребрихинского района Алтайского края. По материнской линии дедушка Егор и бабушка Ефимья Костенниковы переселились из Воронежской губернии.

Записала в 2007 году Вера Уразова.

Про маму

Была маленькая, я не о чем не боялась, ничего не знала, не понимала. Только боялась, чтоб мама не умерла. Вот и все. Богу молилась: «Оставь мене маму». Со слезами молилась. Ну и Господь, наверно, слышал мои детские слезы, моленье мое. Оставил её. Хоть болела она, но все равно со мной была. Ой, как тяжело она поболела в 53-м году, так и здоровой не была. Но ешо все работала, работала, вся работала.

А больница была, где школа ихняя, подстепская, там небольшая была школа. И низенькая, поповский дом какой-то, больница была. Ну вот, а потом мы проведывать ходили с Левкиной Лидкой. Теть Лиза и все меня не бросали. Все помогали. И вот мы ходили бором, посидим там, попроведаем. А маме каково. Она переживала. Толи дошли, толи нет. По бору же шли. Ну, вот фельшер сказал, что крапиву надо оттапливать и пить, и мыться крапивой. Как только крапива вылазить начала, тетя Варя, покойница, у нас жила, пойдет, накопает её с корнем, намоет, нарубит, натопит и вот я водичку носила туда. Мама умывалась и пила. И дома потом часто в бане с крапивой прогревались. Ой, ой, как она болела ужасно. Она, крапивница, толи на нервной почве была или перемерзала мама.

Зима, не в чем было ни ходить, ни че-то там говорить. Не было, не в чем обуваться, так она шубенные рукава оторвала и в калошах – завяжет и… А тогда так ходили. Калоши большие продавали, с города, шахтерские назывались. Толстая резина. А кого совсем не было, ни калош никого. Ой, ой, не дай Господь вспоминать даже. Она сорок пятый – сорок седьмой годы шибко тяжело пережила, вот ей и отразилось. Но Господь оставил мне её на соблюдение. И тут стала я по заморозкам на саночках за тальником ходить. Тальник наломаю, привезу, лишь бы до лета дожить, а летом шишки.

Эх, сколько я земляники перебрала. Каждой ягодки, ой! Господи, все мое детство было. И комары ели, и жар. Бабушка меня водила все, везде. Весь бор излазием и всю степь исходим. И всякой натащишь, и всего-всего. Мама насушит, а зиму поедаем. Шишками же топили, жару не было большого. На лист ягоды – и в печку. Они засохнут, мама вынесет на улицу, обдует, в мешочки ссыпет. Там кулей было – ужас! Всякие разные. Вся ягода по отдельности. И бзнюку насушит лепешками, любила, а пироги хорошие с ней. А зимой ягоду размочит. У меня паек был, ложка сахара. Килограмм купит на месяц. И вот от пенсии моей до пенсии¹. Но я все равно не голодовала. Все ела. Пирожки напекёт. Ох, мама и помучилась. Все равно кормила меня хорошо. В те времена я прям была барыней. Никто так не ел, все голодовали. Пимы соломой заткнут и ходили. Господи, с отцами жили. Ну, неужели нельзя починить было, я, прям, не знаю. А у меня уже в школу всегда новые, а за лето мама подошьет готовые к зиме – это кататься, управляться. Это я в подшитых. А в школу в новых, все время в новых ходила. Нет, я оборватая не ходила, как люди придут: лохмоты у фуфаек болтаются. Не знаю, как-то прямо так жили, холщовые, без штанов. А я в штаниках всегда. Фланели как-то добудет. Сошьет. Мама сама шить умела.

¹ Отец Григорий Николаевич Манаф погиб под Москвой в 1941 году. Дети, погибших на фронтах Великой Отечественной войны отцов, получали пенсии до совершеннолетия.




Марков Валентин Гаврилович, Маркова Нина Никифоровна

Марков Валентин ГавриловичМарков Валентин Гаврилович, родился в 1937 г., живет в с. Луговском Зонального района. Первый директор Луговского музея.

Маркова Нина Никифоровна, родилась в 1938 г., супруга Маркова Валентина Гавриловича. Фельдшер. С 1976 года работала заведующей профилакторием.

Военное детство

Н.Н.: Я росла одна у матери всю войну. Я помню, мама встанет, в углах везде снег, окна доверху замерзшие, я сижу на печке, жду, когда мама... Вначале надо было хлеб состряпать, потом уже камелек топить, чтоб было тепло. А хлеб же тогда не продавали, нигде никакого не было! Вот на трудодни сколько-то там дадут хлеба, муки, картошку — каждый день по ведру надо было натереть этой картошки. Вот там в это ведро картошки две пригоршни мучки, опару какую-то делали, чтоб для закисания, а потом их в этот хлеб стряпали вот так (показывает, как стряпали хлеб). И на лист, и в русскую печку. Кто на лист, кто на под. Под — это дно печки.

В.Г.: Протопят печку, подметают и прямо на под ложат хлеб.

Н.Н.: Заметают загнёту. Все, что там нагорает, — в одну кучку. Обычно вот так вот заслонка была, вот тут ход, и вот к этому ходу с одной сторонки вот эту загнетку заметают…

В.Г.: А вот загнетку я вам щас расскажу. Вот, допустим, топка печи. Печка протопилась, дак, вот здесь был уголок. Вот прямая была, а там уголок был, и здесь с правой стороны уголок. Так вот туда золу сгребали, в этот уголок, горячую, чтобы, во-первых, держался жар дольше, а во-вторых, спичек-то не было, а угольки сохранялись. Чтобы утром растопить печь, лезут в загнетку, растопляют и потом начинают топить.

Н.Н.: А если у кого погаснет — значит, к соседям идут за угольком — не было спичек. Это была война, и после войны года два-три было еще так, спичек не было.

Н.Н.: Но в этой загнетке неповторимые, вкусные щи — так не сваришь ни на камельке, ни на газе, ни на электроплите — они такие наваристые, вкусные щи были, это вообще.

Или картошку... Делали в чугунках. Все это было — в чугунке, ухваты были у каждого. Чугунок вот к этой загнетке поставят, и она там кипит-кипит-кипит, или картошка там тушится с чем-то. У нас корова была, дак у нас была сметана там, масла маленько было. Маленечко туда в картошку, она натушится — вкуснятина... Тогда было все вкусно!

В.Г.: И кулагу варили — а это хлебный напиток со ржаной муки делали. Там тоже очень сложная технология приготовления, рецепт. Специальная глиняная такая чашка, горшок такой большой. Туда эту заливают, готовую, она прокиснет, ее туда заливают, дырочку оставляют, замазывают ее. И вот она, значит, стоит тоже там сутки, парится, а потом, когда вытаскивают, отпечатывают дырочку и в стакан наливают. Это был божественный напиток: во-первых, очень вкусный — сахару тогда же не было — там какая-то пеночка, и очень сытный: два стакана выпьешь — на полдня хватает, как будто наелся всего. Очень питательный напиток был, вкусный, резкий...

Н.Н.: А есть-то было — ну вот этот хлеб с картошкой, одна картошка и всё. В магазинах — ничего. Конфеты первый раз появились у нас в Луговском году, наверное, в сорок седьмом или в сорок восьмом. Тетя Мотя работала там, подушечки в коробочках. В войну — никаких! До войны я не помню — я с тридцать восьмого года.

В.Г.: Я-то жил в городе, там еще было, но это был редкий деликатес. Помню, мать работала у меня в войну в железной дороге, она работала дежурной медсестрой, мне там перепадало. Но когда война началась, я первый пряник съел в сорок четвертом году — был на елке в военном городке. У матери знакомый был военный, в военном городке, и вот я туда случайно попал, и там я первый раз съел пряник. Так я думал, это просто цари едят — что это невозможно простому человеку смертному такую вкусноту есть.

А нам обычно в подарки что ложили: картошки положат... ну, вон, Александр Иваныч знает.

Н.Н.: Ну, нам еще Мариванна стряпала свои булочки маленько — из колхоза маленько дадут муки на елку.

В.Г.: Сами мы подарки лепили из картофельного клея. Делали клей сами, сами себе эти бумажные делали из газетки, из картонки...

Н.Н.: Елку украшали...

В.Г.: ...и нам туда подарок делали, нам же все равно подарок был.

Н.Н.: Ой, ждали-то, ждали этот подарок!..




Зубченко Вера Корнеевна

Родилась в 1926 году. Жительница села Зональное, живет здесь со времени основания села (1932 г.). Родилась на Украине. Говор окающий. Участница Великой Отечественной войны, снайпер. Имеет два ранения, два ордена Отечественной войны, медаль «За отвагу» и множество других.

Зубченко Вера Корнеевна

Фото Александра Волобуева

Записал 2 марта 2012 года Роман Гонюков.

 Как обживалось Зональное

Родилась на Украине. В тридцатом году родителей раскулачили. Мне было четыре года, и нас в Нарым всех раскулаченных. Там в тайгу привезли, бросили — и живи как хочешь. А потом, когда станция¹ строилась, набирали сюда специалистов. У нас отец был мастер на все руки: каменщик — каменщик, столяр — столяр, печник — печник, жестянщик. Он на все руки у нас мастер. Он сиротой рос, ходил по работам везде, поэтому все умел делать, вот.

Ну и вот, и потом сюда привезли — в основном укрАинцы², вот. Привезли сюда, здесь степь была, полынь, больше ничего не было. Копали землянки и жили. Когда построили вот эти вот каменные дома все, начали приезжать специалисты, тоже все укрАинцы были, все с УкрАины были, и я тож с УкрАины, все, все, все.

Ну и, родители работали на свекле, начали свеклу сеять, вот. Ну, пятисотницы были, по пятьсот центнер с гектара получали. Работали в основном всё вручную, уходили в четыре ну и полный световой день работали.

Школы не было, потом построили школу. Ну и школу когда построили — все разный возраст учились. Кто-то семь классов кончил, а кто-то больше. Которые постарше были, ушли себе дорогу пробивать. А мы были двадцать шестой год — мы остались дальше учиться. Пешком ходили. Под Бийск ходили, там же сахарный завод построили. Свеклу когда сеяли, обрабатывать было. Дети — из школы придет, сумочку бросют и матери помогать на участок.

Потом начали из деревень — их тогда вербованными звали — вербоваться начали, с деревень приезжали тут на свеклу работать. В колхозах там деньги не платили, а здесь-то платили.

А потом начало расстраиваться, с деревень стали переезжать сюда, перевозить даже дома. Там Шубенский поселок был, там — Майский. С деревень, одним словом, начали. Ну и у нас уже разрастаться стало. Построили: нефтебаза, свеклопункт свой все был. То, значит, селекционная станция, Бийский свеклосовхоз рядом. Ну и так и работали. Вот. Мы учились, помогали родителям, родители работали.

В тридцать седьмом году всех подчистили, специалистов с семьями по линии НКВД. Специалистов с семьями всех поубрали, повывозили всех. Ну как, они ведь были все грамотные, учились. А раньше учились дети чьи? Дети богатых учились. Крестьянских-то детей сильно не учили. Но, по-видиму, они были дети там помещиков или кого, ну, в общем, всех подчистили. Потом опять новые приехали.

Какой была культурная жизнь до войны и после

Молодых парней столько было, и тогда не пили, представьте себе! Столько молодых парней было — никто не пил. Было три клуба, вот они сами духовой организовали, парни, мол. Вот у меня брат лично был — духовой сами организовали. Клуб, значит, был в селектстанции… А клубы были… Бараки построены. Вначале были общие бараки. По краям две квартиры, а посредине общий барак. Вот зайдешь: одна семья там, две койки стоит, вторая, третья, всё. А я была ну че — ребенок и ребенок. А мы в землянке еще жили. Ну и я приду в этот общий барак — а мне нравится, что там кто на гармошке, кто что, кто стирает, кто моет, кто что делает — мне это нравится. Я прибегу: мама, давайте пойдем в барак жить — там так хорошо, весело!

Ну а потом, значит, эти общие бараки когда уже ликвидировали, людей расселили, вот наделали клубы. Клубов, значит, на селектстанции, свеклосовхозе клуб, заготзерно – клуб был.

Да, тогда было у нас очень весело, вот три клуба было. Была у нас парашютная вышка, прыгали с парашютной вышки. Были у нас качели. Как выходной — собираются все там, весь народ собирается тогда, весь… Не пили. Тогда товарочку³ эту какую-то плясали тут в Сибири — у нас на Украине нет этой товарочки, а тут плясали. А вот русские выходят на круг, баянист играет, они частушки поют и пляшут, частушки поют и пляшут. Это всё сибиряки — у нас на Украине такого не было, у нас в основном пели там. И везде свои баянисты были. Поселок-то разросся. Ну и до войны были клубы: кино в основном гнали немое. Нас тогда еще в клуб не пускали. Мы уж стали такие подросточки, побольше, и то, значит, пойдем, а тут был у нас нашенский комсомольский секретарь был. Пойдем, в одну дверь зайдем, увидим, нашенский идет, мы в другую дверь вышли.

Одним словом, нормально жили, весело. Сейчас… я говорю: что сейчас за жизнь — вроде поисть есть, обуть есть, одеть есть, а все забились по углам — деньги, деньги, больше ниче не надо... А мы тогда в школу в чем ходили: с мешка сумочка сшита была, вот, с обыкновенного мешка — не с такого, как щас вот белые делают, а такие мешки — сумочка сшита, значит, фуфаечка, юбочка с мешка, какие-нибудь туфельки или ботиночки, штанов не было никаких — чулочки натянем. И так ходили в школу.

Ну вот, знаете, что мне нравилось. Как-то вот в школе учились, каждый выходной мы сами, дети, собираемся и пошли. Тут лога были, в лога пошли, туда, сюда. Воскресники сами организовывали, нас никто не заставлял. Вот надо было танцплощадку — танцплощадку делали. Садили, вон там комсомольская роща была, там очень было чистенько — аллейки убраны, всё. Там стояла волейбольная сетка, играли. Всё в цветах было. Вот здесь вот сейчас понастроили эти дома, а здесь клумбы были. Мы в землянке жили, у нас всё в цветниках было, кругом землянки — заборов не было, ничего не было — всё в цветниках было. Ну и… одним словом, хорошо жили.

На фронте

Я десять классов кончила, даже на выпускном не была. Приехали — набирали в снайперскую школу. Была в Москве женская школа снайперов. Вот, там шесть месяцев проучились, и на фронт.

На прикладе немного зарубочек было. Потому что мы попали, в сорок третьем году меня взяли, а шесть месяцев проучились, а потом наша армия в основном в наступлении была. Снайпер, когда в обороне.

Дак, кулаки-то все погибли — кулаки-то воевали в основном. Тут у нас все село, считайте, раскулачены были. Даже не то, что мы с Украины, местные раскулачены были, вот. Забрали-то всех, никто не вернулся. Как дубы парни были, и никто не вернулся.

Меня всегда, знаете, возмущало: вот мы работали, мы работали… Правильно, работали. И я работала. Я и труженик тыла, я ветеран труда, я репрессирована, я вдова, я инвалид войны. Вот, всё во мне, всё собрано. Работали... И вот мне обидно, я говорю: ну, вы работали, но вы ж не под пулями работали! Когда сидишь, не знаешь, откуда к тебе прилетит. Выползи в нейтральную зону, полежи там. Так мы своих просили этих, пулеметчиков, если мы встретимся с врагом, мы в рост встаем, чтоб нас убивали. Чтоб мы в плен не попали. Это как? Это надо было пережить? И мы не знали: я убила — не убила, приходим, артиллеристы докладывают, они в стереотрубу наблюдение за нами ведут, докладывают: убила. Всё, тут же записывали.

Идем мы, значит, я в санчасть ходила, я была командир отделения. У нас армейская женская рота снайперов была, Третьей ударной армии. Старший сержант я. Ну и это… идем мы, я иду с медсанбата, идет парень навстречу. Привет, землячка, — привет. Откуда? — С Зонального. — А я с Бийска. Поговорили, постояли, я только отошла, слышу: бах! — его уже нету. Нету его! Прилетел снаряд, и прямое попадание, и всё — и от него нет ничего. А летчиков! Как подбивали, как мы насмотрелись на них! Это выпрыгнуть-то, уже старается дотянуть на свою землю — выпрыгнет — а там одни уже кости. А глаза живые. Это ведь всё пережить надо было…

А раненых — и приходилось перевязывать, всё, когда он, бедный, на руках лежит у тебя, ты его перевязываешь: успокойся, успокойся. — Сестрица, охота жить, охота. — Успокойся, будешь жить, будешь жить — а он у тебя на руках умирает. Это всё пережить надо было!..

Там день и ночь покоя нет. Было так: в обороне сидим мы, по разным дивизиям нас посылали. Потом, значит, месяц мы там пробыли, нас отзывают, устраивают нам баню, там всё переодеваемся — в другую дивизию нас посылают. Поэтому нас вся армия знала.

И как, вот вылезешь в нейтральную зону, вот нейтралка — там немцы, тут мы. Вылезешь, там пролежишь, замаскируешься, пролежишь, вечером приползешь в блиндаж, портянки снимешь, под себя постелешь, и ляжешь, своим телом сушишь их. Потому что ходили, сапоги, портянки. Зимой — ватные брюки, фуфайка ватная. Полушубка у нас не было. Это в кино снимают все в полушубках — полушубков не было у нас. А потом все-таки я была дочь врага народа. Попробуй я что-нибудь слово лишнее скажи или что. Были тогда эти особисты — особый отдел, СМЕРШ — смерть шпионам. И вон там тоже молодой парень был. Он меня вызвал, может, он года на два на три старше меня, капитан, как щас помню, и он говорит: молчи, нигде ни слова не скажи, ничего! Они сказать — им ниче не будет, а тебе вот пришли документы: дочь врага народа. Всё! Я себе парня не могла найти, сколько за мной ухаживали. А я думаю: да куда я? Да куда я? Я дочь врага народа. Я домой приехала, приезжал ко мне парень. Я говорю: мама, он поступил в Свердловск, там тоже в НКВД учиться. Мама: да кто там знает, Вера? Я говорю, все знают, нет, я жизнь не буду человеку портить. Ну так вот мы с ним знакомы были — какая там дружба была. Ну, а после фронта вроде всё, нормально было, уже никто ниче не упрекал — все-таки с фронта пришли.

После войны вышла замуж

Ну, во время войны я тут не была, а после войны приехали, вот, работали. Все, что было, все на фронт забрали: и лошадей, и машины, все, все. Только быки были. И вот на быках. В девятнадцать лет я с фронта приехала. В девятнадцать с половиной лет. Инвалид я второй группы. Контузия, ранения.

Брат приехал, инвалид первой группы. У него контузия, и все вот так трясло. Ну и тоже пошли работать. Пошли опять работать.

Жили в землянках, жили бедно. Мы простыней не видели, ничего, но народ был очень добрый, добрый народ был. Веселый, дружный был народ. Я не знаю, щас что с людЯми стало, я не знаю. Щас совсем не те люди стали. Я же говорю, не пили. Вечером соберутся парни — поют. Все укрАинские песни пели.

И так я работала. Ростила четверых детей.

Ну, замуж вышла. Я, во-первых, долго не выходила. Потому что у меня осколок в позвоночнике, он и щас там сидит. Вернее, не осколок, а пуля немецкого снайпера. Мы стреляли разрывными, и они — разрывными. И он мне попал в шинель… сюда. У меня рана была — четырнадцать на семь. Если бы он в пуговицу не попал, меня бы все — не было, разорвало бы. Стреляли разрывными, бронебойными стреляли.

В двадцать четыре года замуж вышла. Муж, он еще после фронта где-то служил, в армии еще служил. Ну, потом он вернулся, вот так вот познакомились. Я в свое село вернулась, я свое село очень люблю. Я его потому что, я с самого его начАла началА. И он сюда к брату приехал, брат здесь специалистом работал. Познакомились и поженились.

А никакой свадьбы не было. Какая свадьба. Родственники собрались немножко. С его стороны брат один, а с моей — мама да отчим, всё. Ни одеть ничего, ни обуть — какие тогда свадьбы.

Ну, вот и прожили с мужем. Он — заслуженный механизатор Российской Федерации, у него — орден Ленина, орден Трудового Красного Знамени, вот. Ратный свекловод края был. Его имени премию вручали — Зубченко Павел Ильич. Щас — нет. Как началась перестройка, все закончилось.

Жили нормально, вырастили четверых детей, все с высшим образованием.

¹ Речь идет о Бийской опытно-селекционной станции. Ее строительство началось в 1932 году.
² В 30-х годах на Алтае внедрялось производство сахарной свеклы, строились сахарные заводы в Бийске, селе Черемном Павловского района. До этого лидером по производству сахарной свеклы была Украина. Так на Алтае появились украинцы – специалисты по сахарной свекле, к тому времени многие из них были раскулачены.
³ Товарочка – сибирский танец. Его исполнение можно увидеть в фильмах режиссера. Ивана Пырьева.



Бабушкин Виктор Васильевич

Родился в Татарстане в 1934 году, в 1955 годуприехал на Алтай. Житель с. Бураново Калманского района. В 1972 году за трудовые заслуги награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Освоение целины, или Давай, Бабушкин!

Дожил я до совершеннолетия. В комсомоле уже был. В армию не взяли, комиссовали. Гипертонию нашли. Когда на целину объявили, тоже с одним товарищем: «Поедем». С путевками, но только путевки нам пришлось выбивать год. Сюда ведь везли с рабочих предприятий, а мы-то с колхоза. Колхозники были-то в качестве крепостных, без паспорта,

Виктор Бабушкин

Фото Александра Волобуева

да и как отпустят: хлеб-то кто будет выращивать. Тягались, тягались. Потом на очередном собрании бригадир встал: «Да давайте их отпустим». Вот и все, вопрос решился. Тогда райком комсомола нам по путевочке выделил. В пятьдесят пятом мы поехали, в месяце марте. Опять же с района на тракторных санях до станции. Там на поезд, там трубы загремели — провожали. Проехали мы, сколь — не скажу, может быть, с неделю, может, поменьше, четыре дня, по-моему. Тут начАли1 нас на станции Калманке встречать с трубами. Тут опять на тракторных санях. Сыро уже стало. Вот в марте числа двадцать четвертого мы приехали в Калистратихинскую МТС2. В Калистратихе мы маленько пожили, познакомились. Потом нас по бригадам. Я в Бураново приехал. Колхоз «Победы Октября» был. Тут я и закрепился, тут моя эпопея дальше пошла. Через год женился. Жену взял с Усть-Пристанского района. Она девчонкой приехала тут в гости, вот и познакомились.

Работал трактористом, сначала на ДТ3 несколько лет. А потом пошла кукуруза. Комбайн переоборудовали старенький, он измельчал этим же своим барабаном. Тащили его задом, за зад цепляли машину силос собирать. А там женщины отбрасывают дальше вперед. Нагрузят — повезли. А кукуруза-то, она просто не росла. Не было же ни культиваторов, ни сеялок — ничего. Сеяли примитивно. А потом никто не обрабатывал, раз она посеяна как попало. А пришла уборка, план-то есть, кукурузу сеяли — давай убирайте. Вот мы этим комбайном-то… «Коммунар»4 переоборудовали. А мотор один на два комбайна. Вот мы день-то траншеи накопали5, день убираем, возим эту кукурузу туда, никто не топчет ничего. Полна яма, приходим — все ушло. Опять возим лопухи. Что попало, в общем, наросло. Надоело, хлеб стоит. А мы вот этим делом занимаемся. Зато все отчитываются — идет уборка силоса. Ага. «Давай сбросим мотор, поставим на зерновой». Все руками, вагами6. Всей бригадой тешимся, переставим. День поработаем, нас с треском разгонят. «Давай обратно!» Мы раза три так пытались. И всё мы набьем эту траншею, набьем, она неутрамбованная, снова там все горит внутри7, опять убывает.

Потом секретарь по зоне МТС едет по нашей трассе, мы тут недалёко от трассы. Заехал. «Что вы, мужики, приуныли?» — «Да так и так». Сидим, опять настроились перетаскивать мотор. «Ладно, не снимайте». Ну, мы обрадовались. А то у нас комбайнера сняли уже. В МТС вызвали. Бригадир тракторной бригады сел на комбайн. С ним работаем. Разрешили хлеб убирать. «Всё, мужики, настоящим делом давай заниматься!». Кукурузы там и не было, чертополох один нарос. Но поле засадили. Там поля запущены были за войну, что сделаешь. Целина-то и была в наших краях по залежным полям. Поднимать особо не пришлось, распахали так. А распахали что надо и что не надо. Лишь бы показать, что поднимаем целину. Потом мне уже пришлось запускать. А так моя целина была: сейчас кукуруза пошла — давай, Бабушкин! Потом свекла началась — давай, Бабушкин!

Свекла тоже раньше еще сеялась, даже обрабатывалась немножко. Были и комбайны трехрядковые теребильные. И копать соответственно, он пройдет, разрыхлит, приподымет. А бункер был на два ведра у комбайна этого. Не сильно производительный. Чем мне запомнилась кукуруза, тем, что комбайнишка мне попался первый. Они были слабенькие, я год помаялся, потом давай переделывать его. Да ладно приехал инженер с Барнаула. Я говорю как, а чертить не могу. Он чертит все это. Глядишь, такую деталь привезет — куда с добром. Сделал я его, укрепил, а то обыкновенный косилочный аппарат был. Потом дошло дело, и свеклу надо подымать. Женщин давай учить на трактора, жена моя пошла учиться. Тут же, в селе, были организованы курсы. Получила она этот диплом, ко мне. Да она лучше мужика управляется еще. У нее что пискнет, я говорю, дерни за эту веревку. Она дернет, у меня муфта — раз. И весь останавливается. Трактор встал — все стоит. Смотришь, где пружинка слетела, где еще что-нить, поломку предупредишь. Так и работал. Своими руками трактора модернизировал, комбайны. В семидесятом попросили меня бригадиром идти полеводческой бригады. Я уж в какой-то степени готов был. Короче говоря, пошел. Семьдесят первый год, как говорится, практиковался, а семьдесят второй уже получился хорошим. Тут зерновые, свекла, кукуруза — все было у нас. В семьдесят втором году орден Красного Знамени получился у меня.

1. Прописная буква в середине слова означает ударение.
2. МТС — машинно-тракторная станция; оснащенные машинной техникой государственные социалистические предприятия в сельском хозяйстве, осуществлявшие на договорных началах с коллективными хозяйствами их производственно-техническое обслуживание.
3. ДТ — сельскохозяйственный трактор общего назначения.
4. «Коммунар» — первый советский трактор на гусеничном ходу.
5. Траншеи копали под силос.
6. Вага — толстый брус, которым как рычагом поднимают тяжести на не­большую высоту.
7. Горит внутри (силос, зерно) — тлеет, портится, слеживается, поэтому убывает.




Медведева Анна Васильевна

Родилась 20 июля 1913 года в селе Шелегино Быстроистокского района Алтайского края. В настоящее время живет в селе Быстрый Исток. Рассказы Анны Васильевны Медведевой записывались в течение 10 лет, с 2000 по 2010 годы. Ее речь в аудиозаписи звучит 125 часов. Она спела 96 песен и частушек. Анна Васильевна является

Медведева Анна Васильевна

Фото Евгении Прокофьевой

представителем традиционной крестьянской культуры, носителем старожильческого говора и образной, выразительной речи. Родители Анны Васильевны — первопоселенцы села Быстрый Исток. Отец — из «Расеи», мать — из Воронежа.

О детстве

Родилась я в Шульгине. Вот сейчас где Верхо-Зерно, а за ним посёлок был Шульгина. Сейчас там три дома. В Шульгиной я сямнадцать лет прожила. Потом переехала в Дикалу. Озеро прямо тако большо, нАкола8 озера пуд горой стуяла Дикола. Потом переехала в Паутову. Бедно мы жили. Ходили босые. Отса тады тятенькой звали. Сошьет обутощки навывороткой. А мы кататься на сумёт9. ПридряжИм10, щулки11 пристынут к пощвам-то. Закашлям. Мама тады на палатях и скажет: «Що простыли? Набегалися? Нате кусочек соли, посусите. Так и лечилися».

Жили мы антиресно девщонками. Мы небольшими были, большие выросли, мы три сестры осталися. Так мы дружно все жили: на улицу пойдем вместе с сестрой, с улицы вместе — песни пели мы всяки и частушки, красивы девки, говорят, — песельники.

Мужука в армию собрали

У меня мужука в армию собрали. Вот он ушел, а я ему ещё одного принесла: они у меня погодки были — Люба и Валя-то. И вот, знащит, я и день и нощь овес пасла зимой. Холодно, бывало, по две куфайки наденешь, укуташься весь. Как-то зимой пасли мы со свёкром, а слух пошел, будто мой мужик с армии вернулси. А я и говорю свёкру: «Овес давай загоним, а сами пойдем встречать». А свекор говорит: «Мимо дома не пройдет!». Вот и пасли до ночи. Вот пришли мы домой, а его нет. Нощью слышу, хто-то идет. Открываю дверь, ведь раньше не было сенок-то, и буран весь в дом залетел, и мужик мой с другом пришли. Вот посадили их за стол, а я с девщонками на руках стою подле стола, а его друг и спрашиват, мол, щё твоя жена за стол с нами не садится. «А я вот ещё спрошу, как она себя вела эти два года, щё я в армии был». А свёкор и говорит, щё замещательно она себя вела, овес пасла, у нее двое маленьких на руках, на щё ей эти мужуки?! И вот только тады он разрешил мне сесть с имя за стол.

Всяко было

А тут случай такой был: мужик у меня не знал, когда выжила, тогда болела шибко, а потом сказала, будет у меня сотня — всех буду родить, и потом Леню родила в пятидесятом, Валю в писят первом родила-то. Забеременела последним в сорок четыре года, я говорю: «Пойду, схожу к бабке». Раньше к бабкам ходили, а мой мужик: «Я тебе голову сразу оторву, пусть их много, всё вырастут, может, девущка как раз родится, Валей назовём». И вот на сорок четвёртом последнего родила, и она сейчас на пенсии — сына первого женила, второй просится жоница. Тоже говорю: «Валя, как-то не на путе». Она говорит: «Пощёму?» Я говорю: «Потому щё! Он взял старшую сестру, а за ей сестра — этот с ей дружит». Эти братья родные, а те сёстры родные. А сватье стали говорить: «Сватья, да щё так?!» А сватья: «Я не знаю, щё так. Щё, в Новосибирском парней боле нету, щё ли?»

А другая дощь моя умерла на семьдесят пятом году, рак признали. Сына убили, зарезали, пьяница какой-то. Ой, да щё говорить! Всяко было.

Войны

В России много чего было: и советская власть, и Гражданская война (белые и красные были). Мы от них прятались в погребе. Мама нам туда лепешки и простоквашу сбрасывала, а наши шли бедные, кто чем мог, тем и помогали им: вилы, лопаты, косилки, муку, лепешки. А они идут и плачут: бедные, голодные, больные. Когда Гражданская война была, я ещё маленькая была, так, помню, Новобинка горела, зарево красное несколько дней было. В Покровке людей на воротах вешали и поджигали: всё это за каку-то советску власть. Солдаты шли, ничего не было. Бабы давали кто что может: кто грабли, кто вилы. Солдаты плачут идут. Мама нас тады в погреб ссодила, а с нами старичок безродный там жил. Мы только вылезем посмотреть, а он нас палочкой: «А ну, идите. А ну, идите в погребочек». Когда война была, голод был страшный. У нас вот картошка не уродилась — мало ее было, а семья-то большая, то все быстро съели. И вот гнилушки из земли выкапывали картошечные, а мама их с мукой смешивала и жарила на льняном масле или запекали в печи. Страшно было, многие умирали с голоду, опухали. Свекольную ботву сушили и заваривали как чай. Ниче, все пережили. А Гитлер, чо Вовка Борщев (сосед А.В.), такой же жадный, всё захапать хотел. Россия — богатая страна: там и золото, металлы всякие. Вот и Гитлер на Россию полез, чтобы нажиться. Када в войну, нам пересленцев много было. Всяких было. И чечен, и каких тут тока не было. И все работали, и все вместе жили. И не ругались никого. И евреи были прям соседы у нас старик со старухой.

Все вместе и нихто не ругался никоды. Все работали, гагаузы, все были тут. Ну… такая нация. Болгары были. Все были. Да на родину уехали. Война кончилась, объявили, что можно, и все уехали на родину.

О тракторе и железной дороге

Старичок один у нас жил. Слеп он был и вещал, будто жизнь плохая будет: все города, деревня проволóкою поволоканы. Будут птицы железные летать и людей в себе держать. И будут кони железные пашню пахать. И как раз он ещё живой был — дожилси. А мой мужик на трахтариста выучилси, и нам трахтар в колхоз пригнали. И приходют к нему и говорят: «Дедушка, мы воронка пригнали щас железного. Они его привели, посадили на беседку. А он: «А это шо?» — «А это руль — его узда. Вот управлять им». А тады еще руками заводили. Завели. Он как загудел: «Ой, якорь его! Как он шибко ржет-то». Вся Шульгина ой и дивовалася. У нас в деревне все думали, щё железна дорога — это куски железа постлаты далече. А кады увидала каки-то палки, так и ахнула: «А где же железна дорога-то?» Ну, мне потом и растолковали.

Было царствие небесное

Да вот Бог — он-то все видит. А тут коммунисты приехали, расстреляли все иконы: и Николая Угодника, и Матерь Божью. Они сказали, что судить будут, если иконы поставят. Все иконы сняты были. Они взяли большую красивую икону Божьей Матери и поставили посередине церкви и расстреляли. А все кричали, что не надо. У нас золовка, у нее отец коммунист был, спрятала икону в яшшык с холстами, он искал, сказал, что все равно найдет. А потом и церкви сломали. А ведь они не знали, Бог землю сделал, но его никто не видел; ведь все молились и говорили: «Царствие небесное», — вот оно и было, хоть и земля, а царствие небесное — все будто святы — добрые, хорошие.

Мир это когда мир умного

Россия щас нищё, вот порядок навели бы, все появилось. Мир — это когда миру много, народу много и дружны все, это земля вся в миру (в народе).

8. НАкола — около.
9. Сумёт — сугроб.
10. ПридряжИм — замерзнем.
11. Щулки — чулки, обувь.


Попов Эльмир Михайлович

Родился в 1931 году в с. Ребриха Ребрихинского района Алтайского края. Окончил Тихоокеанское военно-морское училище (г. Владивосток). В 1955 году уволен в запас. Жил и работал в родном селе, в разные годы занимал должности председателя рабочкома МТС, первого секретаря райкома. С 1971 года живет в селе Калманка, где работал в управлении сельского хозяйства. Заслуженный инженер сельского хозяйства РСФСР.

Попов Эмиль Михайлович

Фото Александра Волобуева

Зимовка 19631964 годов

В 1963 году была страшная засуха, не дай бог еще такой для Алтайского края. Свиней всех повырезали, мы спасали скот. Геннадий Павлович Перегудов, он был председателем райисполкома, а секретарем до меня в Ребрихе был Рожков Алексей Ильич. Он учился в университете в Томске, уехал на экзамены и зимовку всю там провел. Я после него секретарем стал. А Перегудов присматривал за мной. Как мы тогда спасали скот, я на всю жизнь запомнил. У нас был Суханов, главный инженер совхоза Зиминского Ребрихинского района. И он изобрел машину, сам изобрел. Вал взял, на него насадил диски с зубьями, сделал пилы и этим приспособлением, с 30-киловаттным электромотором, 15-сантиметровые березы и осины измельчали на опилки или типа опилок стружка такая. Мы собрали отовсюду деревянные бочки, в бочки эти засыпали труху, заливали — был специально разработан рецепт приготовления корма этого — заливали кислоту в пропорциях я уже не помню каких, гидролиз производили. Получалась масса. Эту массу мешали с тем маленьким количеством комбикормов, которое государство отпускало. И доярки делали колобки из этого всего. И вручную кормили коров. Овец и молодняк крупнорогатого скота — поднимали весь народ (а там хорошо — Касмалинский бор) в бор, рубили елки, ветки от елок и вот этим кормили молодняк и овец, хвоей этой. Спасли.

О хоре: попробуй не пойти

Вызывает меня Матрена Тихоновна (первый секретарь райкома): «Создавай хор». У нас в Ребрихе самодеятельность была развита. В 1971 или 1972 году это было. Начинался хор. И на 50 лет СССР мы уже выступали на сцене в Доме культуры. В 1974 году  у меня есть программа отчета творческой деятельности Калманского района Алтайского края. И там первую песню «Русский хлеб» запевал директор совхоза, Эльмир Михайлович Воякин - организатор, я только так. Директор пошел петь, все за ним, попробуй не пойти. Так в то время было. Я в самодеятельности все время, в училище два года я плясал, у меня есть грамота. Самодеятельность для меня — это второй дом. Я отца на коленях просил в восьмом классе, купи мне гармошку, я на балалайке уже играл, на гитаре играл, самоучка, нигде никаких нот. Создали хор. В 1974 году за наше выступление «Народный хор» присвоили. Я пел. А потом Матрена Тихоновна: «У него телята дохнут, а он тут песни поет!». Это меня оскорбило, конечно, я сказал, что петь больше не буду. А потом Толя встретил, руководитель наш, уговорил меня. С тех пор, с девяносто седьмого года, я пою. Говорят, неплохо пою, не знаю.




Дата публикации: 04.07.2012 г.
Дата изменения: 09.10.2012 г.
noc project.jpg.png

Фоторепортаж


Форум ПРАВИТЕЛЬСТВА
Нагорнов Анатолий Анатольевич
Нагорнов Анатолий Анатольевич
 
  • Сайты
  • Информационные партнеры